Сейчас 15:36:32 Среда, 24 апреля, 2024 год
[ x ] Главная ⇒ Форум ⇐ RSS Файлы Cтатьи Картинки В о й т и   или   з а р е г и с т р и р о в а т ь с я


[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Модератор форума: vladyka  
Форум о Warcraft 3 » Просто общение » Чтиво » S.T.A.L.K.E.R. Группа Тревиля
S.T.A.L.K.E.R. Группа Тревиля
D@eZZZДата: Четверг, 19 Января 2012, 19:58:48 | Сообщение # 1
Группа: Заблокированные
Сообщений: 619
Награды: 0
Блокировки:
Аннотация

Несколько однокурсников-биофизиков встречаются спустя много лет после окончания университета. Судьбы их скрещиваются на территории Зоны, где сплетаются прошлое и настоящее, смертельная опасность, любовь, надежды на науку будущего и воспоминания об уничтоженной исследовательской группе, которую когда-то собрал их научный руководитель по прозвищу де Тревиль.
Тогда они были молоды и носили мушкетерские имена, мир касался простым и понятным, а сейчас на зыбких болотах Зоны уже нельзя понять: кто друг, а кто враг.

«Семнадцать мгновений апреля, — транслировали по радио песенку Марики Рокк, — останутся в сердце твоем. Я верю: вокруг нас всегда будет музыка, и деревья будут кружиться в вальсе, и только чайка, подхваченная стремниной, утонет, и ты не сможешь ей помочь…»
Юлиан Семёнов
«Семнадцать мгновений весны»


Глава первая

Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей.
Юлиан Семёнов
«Семнадцать мгновений весны»

Зона, 29 апреля. Сергей Бакланов по прозвищу Арамис. Перестрелка в берёзовой роще — что может быть лучше такого начала. Зачистка наёмных сталкеров — служба киллеров яркая и, главное, недолгая. Кто и кому в Зоне нужен. Мушкет и Атос — однокурсники всегда рядом, и всегда подскажут ответ в контрольной работе.

Несколько пуль разом ударили в стволы берёз у меня над головой. Было похоже на то, что несколько жуков разом наткнулись на какое-то вязкое препятствие — звук был смешной, какой-то мокрый, и я подумал, что, чем чёрт не шутит, может, тут до сих пор есть берёзовый сок.
С Зоной ни в чём нельзя быть уверенным.
Потом раздалась ещё очередь, и мокрые берёзовые щепки посыпались на меня.
Когда всё стихло, и прошло минут пять, вдруг запел соловей. Он пел чуть подальше, в низине, которая, видимо, спускалась к реке.
После пятиминутной передышки последовала ещё одна очередь.
Славное дело — лежать так и ждать чего-то. В одном фильме моего детства так погибал герой — берёзовые стволы, выстрел и всё закрутилось, и вот уже страдают родственники. Родственников у меня не было, да и на возвышенного героя я не тянул.
Обнадёживало то, что мы лежали в ложбине, и стрелявшие будто бы не догадывались, что земля тут резко уходит вниз. Оттого пули скалывали мягкую древесину у нас над головой.
— При коммунистах такого не было, — сказал Мушкет. — При коммунистах никто у Периметра в тебя бы не стрелял, все были боязливые, а оттого вежливые. И оружия на руках столько не было.
И то верно — сам Мушкет лежал на спине, покусывая спичку, и гладил автомат.
Мушкета знал давно, ещё по университету — он тогда был весельчак, такой настоящий турист. Походы, гитара, дым костра создаёт уют, и что-то там у костра поют чуть охрипшими голосами.
Скажи мне тогда, что он так будет выглядеть, я бы не поверил. Да что там — скажи мне не тогда, а месяц назад, что я буду лежать в берёзовой роще и слушать, как пули чмокают по стволам, я не то что не поверил, я бы решил, что собеседник употребляет вещества .
Месяц назад я был в другой стране, и прилетел на Родину в прекрасном месяце апреле, который я так любил.
Я любил его, потому что апрель похож на субботу. Суббота в моём детстве была последним учебным днём недели, и, вернувшись из школы, ты знал, что у тебя ещё целый вечер субботы, а потом ещё огромное воскресенье, и только потом опять в школу.
И в университете в субботу тоже был короткий день, так что можно было пойти в лес с рюкзаками и орать под гитару песни у костра… Только с третьего курса это прекратилось, потому что мы попали в лапы к Маракину и свободного времени не стало вовсе, да и праздников тоже не стало. Но мы не роптали, а только радовались — потому что это была настоящая наука.
Впрочем, я отогнал и науку и это «мы», ведь это вело к не очень приятным воспоминаниям этого месяца.
Интересно, как прожил Мушкет эти годы?
Как он попал сюда? Зачем человек соглашается валяться в грязи, имея приличную специальность и диплом? Что там у него было — личное несчастье? Его купили большими деньгами? Кстати, он был, кажется, из Киева… Нет, не помню.
Никогда не думал, что у меня в однокурсниках (вернее, он был на два курса младше), окажется настоящий сталкер.
Судя по всему, это ему даже нравится. Вот он катает спичку во рту, будто ковбой — сигарету. Откуда только они спички берут, в наше время ведь повсюду зажигалки.
Семеро лежали в небольшой котловине, семеро человек слушали, как свистят поверху пули.
Длиться, по всей видимости, это могло бесконечно — пока у неизвестных с той стороны не кончатся патроны. Здесь у всех нервы были крепкие.
Итак, нас было семеро, причём большинство — кроме проводника — я знал много лет. С тремя я дружил в университете, хотя мы учились на разных факультетах и курсах.
Если из нашего пейзажа вычесть стволы и каких-то невидимых бандитов на заднем плане, это можно было бы назвать выездной семинар учёных среднего возраста.
Я любил тогда на такие ездить — правда, возраст был иной и называлось это «школа молодых учёных».
Томность пейзажа нарушала ещё одна деталь — в нашей ложбине лежал поросший мочалой скелет.
Человек, видать, был немолодой, все зубы у него были с изъянами, впрочем, стальных было больше, чем костяных.
Когда мы запрыгнули сюда, я было отшатнулся, но Мушкет мне сказал:
— Не бойся, я его уже не в первый раз вижу. Он товарищ смирный, не обидит.
Судя по виду, я подумал, что он один из тех, кто пришли сюда первыми, но Мушкет возразил:
— Нет, тех, кто пришёл сюда первыми, я хорошо помню. Я ведь помню, как они грузились — весёлые такие, один мне рукой помахал.
Я ещё мальчишкой был, провожал отца. Отец тоже с первой партией ехал.
Нет, тогда, при коммунистах, порядок был, человека бы не бросили. Всё жестоко было, конечно, признаю, но и всё справедливо — приняли по описи и сдали по описи. А этот из поздних, но дело своё знает. Тропу караулит…
Да, школа пожилых учёных выходила своеобразная. Насчёт проводника я был не уверен, но остальные были точно с высшим образованием.
Нас было семеро, и я знал, в чём проблема — учёным не рекомендовалось самим ходить в маршруты. Это было дело сталкеров, вольных бомжей с их кислым утробным запахом, короткоживущих охотников и проводников.
Учёные обладали гигантским самомнением, они относились к сталкерам как относились к туземцам английские колонизаторы. Вышел расфуфыренный, в шортах и пробковом шлеме: «Ну-ка, несите, что нашли за ночь!».
А мы пошли сами, по специальному маршруту, маршруту явно не согласованному. Это зачем-то было нужно моему другу, и моё слово тут было «номер сорок». Меня спасли, вытащили из неприятной ситуации, заперли здесь, и что дальше мне делать — непонятно.
Я и не возникал, что возникать, когда ты лежишь в теньке под берёзами, у нас семь стволов, а по нам лупят какие-то идиоты, не попадая ничуть. Нечего возникать — сиди, жди.
А дружище мой Атос сосредоточенно тыкал в кнопки своего наладонника, остальные смотрели в разные стороны. Как ни крути, Атос вытащил меня, и я был ему благодарен.
— Так всё-таки, кто это? — спросил я.
— Что кто? Кто это садит в белый свет, как в копеечку? Да кто ж его знает? — безо всякого раздражения ответил Мушкет. — Дурного народа полно, да и время сейчас нехорошее. Кризис очередной набухает, все нервные. Ты не суетись, они сейчас выдохнутся, а там и мы пойдём.
И правда, огонь на несколько минут прекратился, но потом снова короткая очередь ударила поверху, срубив несколько веток.
— Ты не рыпайся, у них-то как раз расчёт на то, что народ запаникует, побежит в другую сторону. Тут-то их и примут — с одной стороны загонщики, а с другой — основные силы. Не суетись, земля тёплая, не активная, радостная, можно сказать, под нами земля.
И действительно, я впал в какое-то философское состояние.
Атос всё вызывал помощь, причём я удивился тому, как он это делает — вежливо, но очень настойчиво. Это был какой-то особый тип манипуляции по телефону — да, военные сталкеры были обязаны помочь сертифицированным учёным, попавшим в засаду, но одно дело, если они будут делать это по инструкции, то есть медленно и печально, как вдова на похоронах, а другое — так, будто бы это их товарищи оказались в беде.
Нет, определённо я не заметил, как Атос вырос в настоящего начальника. Наш покойный учитель Маракин в своё время ставил на меня, а вот Атоса и он проглядел.
Я маракинских надежд не оправдал, а вот мой одногруппник…
Внезапно тишину разорвал тонкий, очень страшный крик.
Так, по слухам, кричит заяц, когда его травят собаками, и он понимает, что не уйти. Это был крик не мольбы, а прощания с жизнью.
Мушкет подтянулся вверх и осторожно выглянул из-за естественного бруствера.
— Всё, можно выходить, — махнул он нам рукой.
Отряхиваясь, мы полезли наверх.
Там стояли аккуратно и коротко стриженные ребята в камуфляже. Перед ними лежали три тела — два безжизненных, а одно тихо стонущее.
От леса такие же ребята вели ещё троих — с поднятыми руками.
Атос о чём-то тихо переговорил со старшим группы, тот кивнул.
Бандитов обыскали и забрали оружие, ПДА и какие-то мятые бумажки. После этого старший из военных сталкеров принялся на скорую руку опрашивать выживших. Выглядело это так… Впрочем, лучше всего это описал классик: «Со стороны могло показаться, что почтительный сын разговаривает с отцом, только отец слишком оживленно трясёт головой».
Но как-то не клеилось у них общение.
Вдруг один из тех, что был в лесу, внятно сказал:
— Чорный-то Сталкер к вам придёт, Чорный-то Сталкер вам за нас посчитает…
Как-то обречённо он это сказал, без особой злобы даже. При этом жутко окая, что придавало фразе несколько комичный вид. Ишь, «чОрный»…
— Да-да, — ответил ему командир. — Девочка-девочка, Чорный гроб на колесиках уже катится по твоей улице, чОрный гроб на колесиках уже в твоей комнате… Послал кто?
Тот замотал головой, отказываясь говорить.
Одеты нападавшие были в удивительно неказистое обмундирование — заношенные высокие ботинки — у одного трупа ясно была видна дыра, откуда торчал кусок грязного носка, комбинезоны были рваные, за версту несло немытым телом.
— Отморозки какие-то, — вздохнул Мушкет. — Ошибка природы.
Я наблюдал за свежепойманными бандюганами и никак не мог понять, отчего их не свяжут, и только потом понял, в чём дело.
Стоявших братьев-разбойников повалили, и командир армейской группы аккуратно прострелил головы живым, а потом, для верности, — мёртвым.
— А ты чего хотел? — ответил на не заданный мной вопрос Мушкет. — Тут — Зона.
Экстерриториальность, юрисдикция ООН. Вот он сейчас бы закричал: «Требую суда Международного трибунала». Ну, здесь бы закричал — ответ один, а ну-ка на людях, а по ту сторону кордона, если его туда, конечно, доставить. Формально нужно доставлять — трибунал, разбирательство, два свидетеля, смертная казнь отменена, три года сладкой жизни в Голландии… Так, что ли? Впрочем, голландцы теперь просто отпускают. Поэтому тут закон Зоны — тут с ними как с пиратами в море.

Веселья во мне это не вызывало, но я понимал, что своя логика у вояк есть. Тем более это были именно наши вояки, российские, из смешанного контингента.
Голубые каски, развешивающие пиратов на рее, меня бы ещё удивили, хотя я перестал давно удивляться поведению людей.
Люди всегда поступают неожиданно, и чем ты более уверен, что их понимаешь, тем неожиданнее их поступки.
— А ты знаешь, Николай Павлович, — сказал Мушкет, обращаясь к Атосу, — не пойму я, зачем они на нас насели, эти дураки. Ну, был бы вместо нас одиночный сталкер — понимаю, ну двое. А тут нас много, да ещё и видно, что толстые и мытые, с обеспеченными тылами…
— Сам не пойму, Олежек. Либо они нас с какими-то туристами перепутали, либо на нас конкретная наводка была. Второе хуже, это значит, мы кому-то не нравимся, причём именно мы. Тут с утра ефрейтор Шимански с Дембицким прошли безо всяких эксцессов.
А засада тут с вечера была, как нам сообщили внезапно умершие граждане, да и — судя по костру, они не врали. Вот только остальное они сообщать были не намерены, а пентотал в походных аптечках мы не припасли.

Я их слушал и понимал, что мы довольно далеко ушли от тех времён, когда все вместе сидели на дубовых откидных стульях в одной аудитории. У каждого из нас был свой опыт — я хорошо умел обращаться с биофизической аппаратурой, умел не грубить людям и знал, что, если мне сзади подмигнули фарами, нужно аккуратно притормозить машину у обочины, и, не выходя наружу, положить руки на руль.
У этих был другой опыт, хотя за последние дни у меня такого прибавилось.
Чего только не прибавилось у меня за отчётный период! Друзей вот только поубавилось.

* * *

Мы довольно далеко ушли по тропе от места встречи, и Мушкет, пожав плечами, подмигнул. Это означало, что полевой выход неудачен. Вернее то, что Мушкет по каким-то признакам понял, что Атос сейчас развернёт группу.
До этого мы представляли довольно странное зрелище — несколько грибников, бредущих вдоль тропы.
Именно грибников, хотя кто-нибудь другой мог бы принять нас за сапёров.
Но в отличие от сапёров у нас не было ни миноискателей, ни палок со штырями. В Америке я работал рядом с одним биофизиком из Израиля, который, как оказалось, служит сапёром. И один месяц в году бредёт со своими товарищами по залитой солнцем земле и тычет щупом перед собой. Я тогда, помнится, поразился тому, с каким философским спокойствием этот еврей относился к своей службе.
— Нет, — сказал он мне. — Никакого адреналина. Надо — так надо. Главное тут спокойствие и следование инструкциям. За десять лет у нас только один подорвался.
Мои товарищи брели узким фронтом вдоль холма, только детекторы у них время от времени попискивали. Шаг за шагом — только без миноискателей. Не помогут тут миноискатели, хотя хороший щуп тут не помешал бы.
По большей части мы собирали артефакты экзотических типов. Широко встречающиеся артефакты и прочие диковины в научном городке покупали у вольных сталкеров.
Каждый день, с шести до восьми.
Я сам видел огромный, в полстены, список артефактов. Названия шли сверху вниз, с пола до потолка, и каждое из них начиналось с международного кода. А код, в свою очередь, как пищевые добавки, начинался с буквы «Е». Тогда я спросил Атоса — отчего именно эта буква, и он, довольный, захохотал: «Молодец! Старая школа! Я тоже спросил, но никто не знает. Кроме тебя поинтересовался только один человек, а ведь это тест на вменяемость. Почему „Е“, зачем? Европейский союз? Или действительно, от пищевой индустрии танцевали? Я потом поднял документы, оказалось, что было решение МАГАТЭ. Вернее, в отчёте INSAG-7 девяносто второго года есть приложение с перечнем тридцати пяти артефактов, так они там и называются с использованием индекса, перед которым стоит буква „Е“. А что, зачем, как — никто не знает. Но ты-то хоть спросил».
Итак, сталкеры толпились в момент приёмки, курили, воняли своими нестиранными свитерами, а потом шли в бар «Пилов», где тут же и спускали деньги. Впрочем, шли туда не все — только если денег вышло больше, чем обычно. «Пилов» пользовался репутацией дорогого места, места для «чистеньких», и хозяин Алик мог запросто вытурить грязного сталкера, не говоря уж о том, что туда захаживали офицеры из спецбатальонов ООН, украинские и русские вояки. Не всякому захочется светиться перед ними, даже если в карманах только деньги и вовсе нет ничего запрещённого.
Я так понимаю, если бы вольный сталкер пришёл бы в другое время, особенно если к своему знакомому, то сделка была бы более выгодной. А так — всё по закону, в пределах отпущенных бюджетов, разумеется.
Но отпущенные бюджеты были головной болью Атоса, а вовсе не моей. Атосу я был благодарен за другое и благословлял всякий его шаг.
Сейчас шаги Атоса были так же медленны и спокойны.
— До грузовика — и всё. Тридцать минут отдыха — и обратно, — будто слыша мои мысли сказал Атос. Всё-таки я хорошо его знаю, недаром мы учились в одной группе. И Мушкет учился с нами.
Мальчишеское братство неразменно на тысячи житейских мелочей — несмотря на то, что мальчишки несколько постарели.
Я оглянулся.
Над Зоной висели хмурые тучи. Удивительно, насколько тут одинаково плохая погода. Мушкет говорил, что погода зимой отличается только тем, что из таких же тёмно-серых туч валит не совсем белый снег.
Но, насчёт снега, я думаю, что он преувеличил.
Я, как и все, очень внимательно смотрел себе под ноги, трава была высока, и, несмотря на то, что мой детектор молчал, мало ли что там могло притаиться. Но воздух над насыпью не дрожал, не крутились нигде вихрем над воронками листья, ничего тревожного не было видно.
Вдруг я заметил очень странный цветок — сантиметров двадцать высотой, он как-то странно дёрнулся, хотя я на него не наступил — даже не коснулся его ногой. Я снова поднял ногу, и цветок проследовал за ней, повернув головку.
Я поднял руку, и все замерли.
— Тут цветок головой вертит. Оно нам надо? — громко сказал я.
Атос махнул рукой, и ко мне, аккуратно ступая, подошёл наш лысый биолог, ответственный за сбор биологического материала.
Он всмотрелся в цветок рядом с моим ботинком и произнёс.
— А, известное дело, это Радиационник Розовый, бывшая Радиола Розовая, которую учёные люди зовут латинским словом Crassulaceae. He надо удивляться. Тут со всеми толстянковыми что-то странное случилось. Глядите, Сергей Николаевич…
Он, достав из кармана баночку с пипеткой, капнул на землю с высоты метра.
Растение метнулось головкой в сторону и поймало каплю, как собаки ловят брошенный хозяином кусок.
— Ничего интересного, если не считать, что корень фонит чрезвычайно сильно… Хотя погодите… Вот цвет у неё необычный — вот тут вместо жёлтого, а потом вот эта чёрная каёмка… Да ну её к чёрту, после следующего выброса будет что-то новое.
— Михаил Николаевич, ты всех задерживаешь, — нетерпеливо крикнул Атос.
И биолог резко пошёл на своё место. «Ловко он их вышколил», — подумал я.
Хотя видно было, что оружие у учёных тут больше для проформы — у лысого автомат висел стволом вниз, у того, что стоял поодаль, — стволом вверх, но на дуле был надет смешной красный гондон с пупырышками. Недаром выход охраняли два военных сталкера, но главное было в том, что мой товарищ чрезвычайно хорошо готовился ко всем перемещениям по Зоне.
Все эти мушкетовы «решили посмотреть», «а вдруг что интересное», были, видимо, в его прошлой жизни или же вовсе в воображении.
Нет, вышколили их точно — в бойцов, конечно, не превратили, но приказам подчиняться научили.
Оно и понятно, тут был мощный мотив — Атос сидел на финансировании из «RuCosmetics», а давно известно, что всякие чудеса тут же приспосабливаются либо для войны, либо для секса. Ну, или для порнографии. «RuCosmetics» обслуживала сексуальную составляющую — омоложение, битва против времени — пожалуй, это единственное, за что современная цивилизация готова платить большие деньги.
Быть сексуально привлекательным — вот что движет обывателями во всех уголках мира.
И несколько учёных на окладах под охраной двух военных сталкеров ковыряются тут ради того, чтобы на деньги молодящихся красоток и стареющих мужчин строить свои теории познания.
И десятки вольных сталкеров с больной требухой, превращающиеся к пятидесяти годам в живые развалины (а чаще всего в трупы в двадцать, тридцать и сорок), в первую или вторую ходку — в пищу для слепых собак или кровососов, или ещё какой-то дребедени, которую так художественно изображают в фильмах: учёный и сталкер, красавица и учёный, красавица и сталкер — кто кого? Нет, побеждает всех молодящаяся шлюха, которая всех оплачивает.
Оплачивает в складчину.
И я аккуратно двинулся вдоль тропы. Несколько аномалий были чётко обозначены — мы честно покидались камешками в «трамплин», как то советовала инструкция. Камни вдруг меняли траекторию над примятой по кругу травой и, на секунду зависнув, со свистом вылетали под разными углами вверх. Хорошая была аномалия «трамплин», сочная и зрелая.
Слева от насыпи начинался луг — преддверие больших болот, справа — небольшой лесок. Если я ничего не путал и если ПДА своим разноцветным экраном не врёт, после отдыха нам нужно будет забирать вправо, мимо точки, обозначенной как разбитый вертолёт, с комментарием «смешная рожица».
Ну посмотрим, что это за рожица, только всё же отдохнём.
Мы не стали сходить со склона и сели на насыпь. Там внизу, метрах в двадцати, стоял грузовик, он был как новенький. Старый советский ЗИЛ-131 по прозвищу «крокодил», даже краска не облупилась. Только номеров не разобрать.
— Олежек, а это тот самый, у которого мотор с 1986 года работает?
Мушкет улыбнулся:
— Да не-е-ет, это совсем другой. Грузовик с работающим мотором — это давняя такая мулька. Этих работающих грузовиков даже несколько. Даже я один видел, думал — тот самый, полез к нему через какую-то осоку, чуть в воронку гравитационную не вляпался, а присмотрелся — обычный грузовик, только отчего-то не ржавый. Кузов пустой, водителя нет. Одно удивительно: капот тёплый, но капот я открывать не стал.
Главное, что мотор не работает, а значит, это другой грузовик.
А это и вовсе не тот. Мы в прошлом году в него лазили — там в кузове груз был, крупа, судя по этикеткам. Всё мыши съели — ничего интересного.
Хотя в Зоне ни в чём нельзя быть уверенным. Мы тут ночью не ходили — а ведь придёшь, типа, ночью к такому грузовику, а у него фары светятся! Хехе.
Ладно, я пошутил, расслабься. Подумай, как я тебе утром говорил о чём-нибудь радостном. О разумном, добром, вечном. То есть, не о Зоне — Зона-то, может, разумная, точно — вечная, но ничуть не добрая…

Я послушался и примостился на камешке, предварительно тщательно его осмотрев.
Лёжа на склоне, усыпанном палыми листьями прошлого года, пожухшими, но высохшими теперь на жарком солнце, я начал вспоминать, как меня занесло в эту лощину. Воспоминания были невесёлыми.
Прилетел я на похороны, да и сейчас недалеко ушёл от этой темы.

Глава вторая

Софистика, пастор, софистика. Нам погибать не страшно — мы отжили свое, и потом, мы одинокие стареющие мужчины.
Юлиан Семёнов
«Семнадцать мгновений весны»

Шереметьево, 18 апреля. Сергей Бакланов по прозвищу Арамис. Прилетел в Москву — не зевай. Москва — город суровый. Иногда поминки оказываются встречей однокурсников — но никогда не бывает наоборот.

Что я всегда ненавидел в наших аэропортах, так это таксистов, что встречают тебя в зоне прилёта. Не таможенников или пограничников, не очередь на выход, а именно таксистов, что стоят, крутя на пальцах связки ключей.
Они мне казались самыми страшными фигурами на границе. Впрочем, последние годы я прилетал редко — так уж совпало сейчас.
Я медленно, с хрустом, разводился — и мне повезло. Я много слышал об американских разводах, и сам их очень боялся. Воображение рисовало мне картины полного обнищания супруга и постоянные выплаты жене.
Но жена моя, даром что американка, была хорошей женщиной. Никто меня не обобрал, мы продали дом, поделили деньги, мне даже досталась большая часть. У неё была прекрасная работа и большая семья, а я был не самой удачной дойной коровой, даже если бы всё сложилось иначе.

Добавлено (19 Январь 2012, 19:56:44)
---------------------------------------------
Одним словом, развод прошёл по всем правилам и оставил у меня очень странное впечатление.
Так было в детстве, когда приходишь к зубному врачу. Он сажает тебя в кресло и начинает работать. Ты ждёшь прихода боли, какого-то ужаса, но вдруг тебя треплют по плечу и говорят:
— Очень хорошо, два часа не есть.
И ты понимаешь, что всё кончилось.
Итак я приблизился к таксистам, и они забормотали свои нескончаемые мантры под лязганье ключей. Они были всё те же, и несмотря на то, что они стали, кажется, азербайджанцами или иным восточным народом, их слова и интонация ничуть не изменились.
И тут меня окликнули, причём не по имени, а по кличке, которая ко мне приклеилась много лет назад, но потихоньку сошла на нет.
В Америке не было места этой кличке несмотря на то, что русских вокруг меня было немало.
А тут я дёрнулся и начал оглядываться.
Шпиона из меня не выйдет. Кто-то, кстати, мне рассказывал, что в тридцатые годы один из журналистов на Западе решил пошутить и крикнул в толпе, прямо над ухом советского наркома Литвинова:
— Эй, Баллах!..
Баллах — так звали советского наркома иностранных дел Литвинова на самом деле. Меер-Генох Моисеевич Баллах, вот как его звали, родимого.
Но советский нарком даже не повёл бровью. Восхищённые журналисты потом спросили наркома, как это ему удаётся, и тот ответил:
— Двадцать лет подпольной работы что-нибудь да значат.
Я жил в Америке уже больше десяти лет, и это не значило ничего, кроме того, что мне не быть хорошим шпионом и уж точно не быть министром иностранных дел.
— Арамис, ты, что ли? — вновь зазвенел рядом голос.
На меня смотрел мужичок в потёртой кожаной куртке.
Одет он был с некоторым шиком — меня всегда занимала эта деталь — вот скажет кто-то: «Потёртая куртка» — и сразу представляешь себе человека, сидящего на велфере, или парижского клошара, а произнесёт твой собеседник: «Потёртая кожаная куртка» — и сразу образ другой. Богема, интеллектуалы, виски и «житан», Хемингуэй или, на худой конец, московские стиляги из книг Аксёнова.
Я, кажется, знал этого человека. Лицо его проявлялось как фотография в кювете — тогда, в моём детстве, ещё нужно было печатать фотографии дома, окунать в кювету с проявителем белый лист и в неверном красном свете фонаря смотреть, как медленно проступает перед тобой чьё-то лицо.
Это был… чёрт, как же его фамилия. Саша, точно Саша, но фамилии я не помнил. Вот звали его…
— Планше. Я — Планше, помнишь меня? Мы же вместе на биофаке…
Точно. Это был он, но наши клички всё путали — я так и не вспомнил его фамилии.
Саша жил в общежитии вместе с Бидниченко из нашей группы. Я помнил, за что его так прозвали — во-первых, он всё время плевался. Когда мы отмечали поступление и крепко выпили на Ленинских горах, было жутко весело, Пенкин с гитарой, какой-то человек с гармошкой, купание…
Так этот Саша под конец потерялся, и Бидниченко нашёл его у реки, плюющим в воду.
Бидниченко утверждал, что человек, медитирующий над расходящимися от плевка кругами, обязательно станет учёным. По крайней мере этой серией экспериментов доказано, что он — прирождённый учёный. Тогда у Планше случились какие-то накладки с общежитием, и Бидниченко увёл его себе. Саша-Планше стащил у него одеяло и несколько дней проспал под этим одеялом на полу. Бидниченко пришлось обходиться вовсе без одеяла.
Я не видел Планше со времени окончания университета, впрочем, других ребят я тоже не видел.
А он, меж тем, махнул рукой:
— Подвезу, чего там. Ты ведь давно у нас не был?
Я-то не был давно и насторожённо смотрел ему в спину.
Оказалось, что машины у Планше нет, а ждёт его служебная, какой-то гладкий корейский обмылок. Шофёр был с виду растаман с дредами. Абсолютный нью-йоркец, будто бы он прилетел вместе со мной одним рейсом. (Я видел точно такого же в аэропорту перед отлётом, кажется, даже майка была такая же.)
Оказалось, что Планше давно бросил науку и работает в газете.
— Газеты умирают, — сказал я дружелюбно, чтобы поддержать разговор.
Водитель аж заклекотал от радости. На спине у него тут же отросло невидимое ухо. Видно было, что он любит свою работу ещё и за то, что слушает журналистские перепалки на заднем сиденье.
Но Планше радостно подтвердил:
— Да что там! Умирают, конечно! У них сейчас агония. То ли дело — Интернет. А ещё литература сдохла, понимаешь?
Я подивился такой профессиональной гордости, но виду не подал.
Он спросил меня, чем я занимаюсь, и я ответил. Я давно придумал этот ответ про косметическую хирургию. Мы были биологами, и в качестве реверанса нашему прошлому я говорил несколько слов о мембранах, о технологии передачи информации от клетки к клетке и о том, что омоложение — самая финансируемая отрасль цивилизации. Всегда получалось скромно и с достоинством, как занятие сексом с вдовой на похоронах.
К действительности это не имело прямого отношения, то есть всё было правда, и десять лет подряд я занимался информационным трансфером, но мою долю в клинике забрала бывшая жена и надо было признаваться в перемене участи. А признаваться не хотелось.
Сейчас он покивает головой и спросит об ускорителе нейронов.
Планше кивнул и произнёс:
— А как же ускоритель нейронов? Всё?
«Ускоритель нейронов» было название старое, неправильное, но название прижившееся. Его подхватили журналисты, начали раскручивать… А потом всё протухло.
Всё окончилось неприятностями и ужасом, и я оказался в Америке и теперь вот приехал на похороны.
— А ты ведь на похороны приехал? — спросил Планше.
Я согласился и для приличия сказал:
— А ты откуда знаешь?
— У меня работа такая. Я Маракину некролог писал. Никого не волнует, что я был в отпуске, — говорят: ты у него учился, ты и пиши. Ну и написал, стук-стук-стук по клавишам, последний раз окунулся в египетское море — и сюда.
— Да, в Египте я бы не стал купаться. Не та уже страна.
— Да, стрёмно.
«Стрёмно»… «Стрёмно» — странное слово. Было ли оно тогда, в прошлом, помню ли я его? Непонятно. Но то, что в Египте стало стрёмно — это определённо так.
— А тебя куда закинуть? — спросил Планше.
— На площадь Маяковского, там хорошо.
И он довёз меня до нужного места, порываясь войти вслед, набиться в гости. Но потом он понял, что я приехал к людям незнаменитым, в его, Планше, профессии не значимым, и быстро попрощался. Меня всегда удивляло это в хороших профессионалах — они никогда не хамят, но ты точно чувствуешь точку смещения интереса от себя к другим делам. Так врачи относятся к тебе с повышенным вниманием, а потом, когда кризис миновал, они лишь скользнут по тебе взглядом, но взглядом дружелюбным, располагающим к себе.
Просто их мысли заняты уже другим пациентом. Хороший профессионализм предполагает быстрое прекращение рефлексий, страданий по ушедшим и готовности к новой работе.
А вот рефлексия и плач о павших мне точно предстояли — завтра.
Завтра были похороны Маракина.
Я не просто учился у Маракина, хотя Маракин был моим учителем. Настоящим учителем (в этот момент прорывается ненужный пафос). Маракин под конец жизни не был даже заведующим кафедрой. Он был вечный завлаб, но для нас он был капитаном королевских мушкетёров, нашим де Тревилем.
А мы были его подданными, молодыми псами науки, мир лежал у наших ног, и я вспоминал старый роман, где один старик жаловался в пространство: где, дескать, вам понять, как неделями, месяцами с отчаянием бьешься в глухую стену, исписываешь горы бумаги, исхаживаешь десятки километров по кабинету или по пустыне, и кажется, что решения нет и что ты безмозглый слепой червяк, и ты уже не веришь, что так было неоднократно, а потом наступает этот чудесный миг, когда открываешь наконец калитку — и еще одна глухая стена позади, и ты снова Бог, и вселенная снова у тебя на ладони… Впрочем, нет, тот старик, кажется, жаловался на женщину, что ещё хуже.
Жизнь нас пообломала и многому научила.
Оказалось, что исхаживать десятки километров по пустыне вовсе не нужно, оказалось, что наука вовсе не такая, как мы думали, и бюрократы равномерно распределены по земному шару, оказалось, что это дело теперь во многом коллективное, и целые коллективы радостно бьются в глухую стену годами и празднуют юбилеи этого занятия на корпоративных праздниках, а биться с советскими чинушами ничуть не сложнее, чем с хмурыми западными грантодателями.
Но тогда мы были «группой разработчиков нейронного ускорителя» с оригинальной идеей, не обременённые семьями… Нет, у Портоса была какая-то стремительно развалившаяся семья, но подробностей я и тогда не помнил.
Мы были группой де Тревиля.
Так нас звали на факультете вполне в открытую, некоторые с завистью, а прочие с восхищением.
Девчонки так и таяли — ещё бы, мы копались в самом сокровенном — в человеческом мозгу, обещая сделать всех умнее (так они это понимали).
Самые красивые были на географическом факультете, самыми статными были биологини, филологини были утончёнными и в моду входила возвращённая литература, и одна третьекурсница как-то пересказала мне ночью всего «Доктора Живаго», не переставая заниматься… Впрочем, я увлёкся.
Моё прозвище было вполне заслуженным, хотя с тех пор я потерял на него право.
А теперь Маракин умер.
Я слышал, что он долго и тяжело болел, редко появляясь на кафедре. Были какие-то аспиранты, звёзд с неба в общем-то не хватавшие, его имя периодически выкидывали мне на экран поисковые машины — неизменно вторым или третьим в списке авторов. Маракин никогда не ставил себя первым в совместных работах.
Кажется, он так и не нашёл нам замены, и дело было не только в том, что рынок зачистил советскую науку, как звено вертолётов — афганскую деревню. Причины были куда более грустными — в несколько приёмов жизнь доказала несостоятельность Главной Идеи. То есть Маракин сделал многое на подходах, и мы сделали многое, но идея ускорителя, то есть встроенного, вернее выращенного внутри человека компьютера оказалась несостоятельной. Это было подобно странным экспериментам тридцатых, когда военные пытались скрестить танк с самолётом. Тогда приделывали к танкетке крылья, и пытались учить её летать.
Даже что-то выходило, но оказалось, что проще и дешевле возить технику внутри самолёта.
Так и здесь — компьютер оказался сам по себе, а человек сам по себе.
Мы жили в условиях компьютерного дефицита, так и шутили «персональный компьютер общего пользования» — потому что на слабенькие «эйтишки» записывались в очередь: молодые — в ночь, а уж всякие кандидаты — в удобное дневное время. А сейчас в кармане любого гопника лежит компьютер куда мощнее той бортовой машины, что осуществляла посадку на Луну.
И вот Маракин сломался — этого уже, слава богу, я не видел, а знал с чужих слов.
Он не начал пить (есть такой особый род профессорского пьянства, внешне респектабельного, но выедающего душу), так вот, оно его миновало. Но он как-то выгорел изнутри.
Это был старый стиль учёного шестидесятых годов — альпинизм и горные лыжи, отличный английский язык, автомобиль в те годы, когда автомобиль был роскошью, а не средством передвижения — все глухие стены сломаны и вселенная у тебя на ладони… И после своего поражения с привычным блеском он читал лекции, даже куда-то ездил. Приглашений было много, хотя над ним уже горел серый нимб основоположника красивой, но неудачной теории.
Да, с его дочерью случилась тогда трагедия, одно наложилось на другое, но, положа руку на сердце, он не был хорошим отцом. Вернее, он не был отцом, имея при этом не то пять, не то шесть детей. По-моему, всех этих брошенных детей он просто не замечал.
Он жил как диплодок с откушенной головой — по инерции продолжая двигаться в заданном направлении. Правда, палеонтологи мне говорили, что эта метафора неверна, но мне всё равно она нравилась.
Маракин жил и жил, а вот в последний день апреля, вернее, в Вальпургиеву, прости Господи, ночь, жить перестал.
Его нашли на даче, он сидел на веранде и смотрел на крону посаженного им клёна. Сосед окликнул его раз, потом второй, обиделся на молчание, а потом всё понял.
И вот я прилетел хоронить своё прошлое.
Моё прошлое умерло, настоящее было заключено в спортивной сумке на плече, а будущего у меня вовсе не было.
Знакомство с хозяином у меня было странным. Если бы Планше вспомнил его фамилию, то наверняка полез бы знакомиться заново. Мы все учились вместе, и Планше наверняка помнил нашего комсомольского секретаря. Но, слава богу, Планше оказался стремительным человеком с памятью лишь на актуальное .
С комсомольским секретарём мы дружили давно, а теперь оба находились в каком-то пространстве неудивления. Мы не удивлялись ни нашим паспортам, ни гражданству, ни то возникающему достатку, то случающемуся безденежью.
В университете его звали Рошфором — зато, что он рано вступил в партию, работал на советского кардинала, незримую субстанцию


\o/


Сообщение отредактировал D@eZZZ - Четверг, 19 Января 2012, 20:00:51
 

Ty3uKДата: Четверг, 19 Января 2012, 21:27:35 | Сообщение # 2
Группа: Ветераны
Сообщений: 6125
Награды: 2
Репутация: 1617
Блокировки:
Понравилось, все написано в знакомой стилистике сталкера (нового, не Пикник Стругацких), ошибок не заметил, а употребление разнообразных лексических единиц (обороты, вводные конструкции и т.д.) делают текст очень приятным. Сюжет довольно-таки оригинален (в сравнении с прочтенными книгами из вселенной), вообщем лично мне понравилось ^_^

╭∩╮(︶︿︶)╭∩╮
"Ульта Тайда мне в жопу!" © k0fe1n
Статьи: MUI-1|MUI-2|Шрифт
Полезности: JASP|JNGP|Уголок библиотек
 

Форум о Warcraft 3 » Просто общение » Чтиво » S.T.A.L.K.E.R. Группа Тревиля
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Copyright © 2006 - 2024 Warcraft3FT.info При копировании материалов c сайта ставьте, пожалуйста, активную обратную ссылку на нас • Design by gReeB04ki ©
Хостинг от uCoz